Алексеевский студенческий городок

Алексеевский студенческий городок

Я жил в разных районах Москвы, но судьба распоряжалась так, что я периодически оказывался в северной ее части, а точнее, в районе ВДНХ. И это, надо сказать, было мне по душе. Но судьба не знала, что это мне по душе, и где бы я не оказался, она возвращала меня туда, словно какая-то неведомая сила хотела мне подсказать о чем-то, чего я не успел разглядеть.

Будучи студентом МАРХИ, я прожил года три в Алексеевском студенческом городке, от которого сейчас не осталось никакого следа. Прожил бы, наверное, гораздо больше, если бы нас срочно не выселили, в связи с тем, что во время утреннего массового умывания студентов в общем санузле на втором этаже пол упал примерно на один метр и чудом остановился, пощадив и тех, которые также массово умывались в подобном санузле на первом этаже, и даже тех, которые сидели в кабинах на обоих этажах по более серьезным делам. Находящиеся на втором этаже были облиты только водой, а первого  - не только. Правда, не обошлось и без серьезных травм: под одним из посетителей кабины на втором этаже лопнуло сантехническое оборудование, грубо говоря – унитаз, и он, выбравшись в коридор, не поднимая штанов, показывал свой окровавленный зад и у всех спрашивал, не опасна ли его травма? К счастью, травма была не опасна, ребята потом над ним долго потешались. Этот деревянный двухэтажный барак располагался на проспекте Мира у дома №184, жилого дома (как бы сейчас выразились – элитарного с евроремонтом), построенного по проекту И.В.Жолтовского.

Вид из окна нашей комнаты на памятник В.Мухиной «Рабочий и Колхозница» частично загораживала доска почета Бабушкинского района, частично потому, что она была не глухая, а с большими просветами. Совсем рядом, в таком же деревянном бараке, только одноэтажном, находилась пирожковая (несправедливо прозванная нами тошниловкой), где готовили очень вкусные, как нам тогда казалось, пирожки с разными традиционными для того времени начинками. И когда приезжая из института вечером, мы были голодны, а голодны мы были почти всегда, кто-нибудь из нас, перед закрытием шел туда с кастрюлей или даже с ведром, и нам давали все оставшиеся пирожки, разумеется, бесплатно. Они никогда не оставляли их на следующий день, мало того, они иногда и сами приносили. Я никак не могу представить подобные отношения между людьми сегодня и даже ситуацию с оставшимися пирожками. История с полом случилась сразу после весенней сессии, и мне пришлось срочно уехать в стройотряд (об отъезде я даже по каким-то причинам не предупредил ребят), вещи было некуда перевозить, и я оставил их в общежитии. Я не предполагал, что так оперативно снесут наш замечательный барак. Когда я вернулся из стройотряда, вечерело, издалека еле разглядел контуры фундаментов, подойдя ближе, я разглядел кусок угловой стены, высотой примерно в один метр на месте нашей когда-то комнаты, а еще точнее, на месте, где стояла моя кровать. Угол был закрыт каким-то брезентом, а его края были обложены кусками старых кирпичей. Убрав кирпичи и подняв брезент, я узнал свои вещи, кстати, довольно аккуратно сложенные. Вероятно,

строители пожалели владельца этих вещей, да по ним было видно, что владелец явно не член ЦК, и сохранили этот скарб как могли. Я был ужасно тронут, снова я закрыл вещи и обложил теми же кирпичами и пошел искать своих. Интересно, как поступили бы сегодня строители в подобной ситуации? Что с нами произошло? Вообще-то тогда к «голодным» студентам было какое-то трогательное отношение, но и студентами становились не все, которые заканчивали школу, а только небольшая часть, и образование было не платное, а, наоборот, учились те, которые прошли по конкурсу, а не те, у кого есть деньги. А что касается МАРХИ, то это особый случай. Маленький, единственный специализированный институт в Союзе, наверное, со всеми студентами и преподавателями насчитывающий не более пятисот человек и с колоссальным конкурсом. Об обитателях нашего деревянного барака и об архитектурном институте можно рассказывать много, но на это у меня не хватит ни времени, ни способностей.

Этот уникальный в прошлом ВУЗ заслуживает того, чтобы о нем рассказал человек с незаурядными способностями и талантливый профессионал. Но боюсь, этого уже не будет, и не будет ни талантливых профессионалов и ни спроса на подобные темы. И уже не будет таких замечательных женщин, которые работали в той пирожковой, и таких совестливых строителей, которые так бережно мне оставили мои вещи. И таких же самородков из разных уголков СССР, учившихся в МАРХИ. Позже нас переселили в знаменитый «Дом коммуны», одним из авторов проекта которого был наш тогдашний ректор И.С.Николаев. Он так же был автором гостиницы «Варшава», в которую вписан вестибюль станции метро «Октябрьская кольцевая». Помню, когда Иван Сергеевич об этом рассказывал, один студент, решив блеснуть остроумием, спросил его: «А что, и такое безобразие тоже надо проектировать»?  Дом коммуны, сооружение в стиле «конструктивизма», был знаменит еще и тем, что длина коридора составляла 150 метров, здание галерейного типа и по одну сторону галереи располагались кабины по 6 кв.м. с раздвижными как в купе дверями. Это сооружение существует, и, по-моему, там была произведена реконструкция, и теперь оно чуть ли не памятник архитектуры.

Там мне было хорошо, но когда там я проезжаю, никогда не испытываю тех чувств, которые я испытываю, проезжая по проспекту Мира. Позже, независимо от моих желаний, мне была предложена архитектурная должность в этом районе, чему я был очень рад, и было такое чувство, что я вернулся домой.  Я знаю и люблю этот район, но, проезжая то место, где стояло наше общежитие, я всегда останавливаюсь (там теперь сквер) и подхожу к тому месту, где лежали мои вещи и почти всегда с комком в горле. Почему, возвращаясь в места, где нам когда-то было хорошо, мы не радуемся, а впадаем в грусть? Такое состояние души человека может разложить по полочкам только мошенник наподобие З.Фрейда.

А на самом деле такие тайники души раскрыть невозможно. Может быть, это происходит потому, что мы осознаем, что приближаемся к не изведанному. А может потому, что тогда давно мы не знали, что это и есть настоящее счастье, и разбазаривали все свои способности и многое

упускали? Не ценили красоту, окружающую нас. Об этих вещах легко рассуждать только на расстоянии, когда довольно большой отрезок времени в жизни сжимается во времени в твоих воспоминаниях, и те монотонные годы непосильного труда и нужды стираются в памяти. А улыбка и образ чистой и красивой девочки, которой ты не ответил взаимностью, остается? Не знаю.

Перед глазами мои талантливые друзья - Рашид Якупов, Виктор Данков, Володя Гасперт, Сережа Семенов, Юра Власов и другие.Слава Богу все они живы и здоровы и являются уважаемыми людьми в городах, в которых они работают. Вспоминаю мою первую любовь с первого взгляда и, кстати, взаимную. И многое разное и почему-то всегда светлое из нашей счастливой студенческой молодости. И чаще всего именно этот короткий период в пару лет оживает в памяти. А более благополучные в материальном отношении периоды жизни, когда я проживал в доме №184 и где происходили различные события и встречи, я вспоминаю редко, кроме одной картины: вида из окна на тот сквер, где стоял тот деревянный ветхий дом и тот угол с моими вещами. Самое загадочное в этой истории то, что работу в этом районе мне предложили случайно люди, которые не знали о моей духовной связи с этими местами, и жилье служебное именно там , только в корпусе 2 дом 184, я не просил, а было предложено мне властями района.

В Бабушкинском районе г. Москвы в то время проживало порядка 700 тысяч жителей, и было тысячи домов, и оказаться в доме, и к тому же в квартире, окна которой выходят на тот сквер?

И правда, пути Господни неисповедимы. Да, есть о чем безрезультатно задуматься. В живописи есть правило: темное вдаль светлеет, светлое вдаль темнеет. И правда, было разное, но почему-то из уже «темного» прошлого всплывает чаще светлое. Пожалуй, мне хотелось бы рассказать об одном фрагменте моей жизни в деревянном бараке. Я был очень молод, можно сказать, юн и скрывал свой возраст. Мне было шестнадцать или немного больше, а я говорил - восемнадцать. В институте был вечер и там выступала Людмила Савинкова – первая чемпионка мира по художественной гимнастике, она училась у нас, с ней была группа девочек-гимнасток, они были невероятно красивые. Одна – веснушчатая девочка выделялась, она мне очень понравилось, и, наверное, не только мне, но я не осмелился бы подойти к ней, да и не стал бы, поскольку я не считал себя вправе это делать в той тяжелой материальной ситуации, в которой я находился в тот момент. И каково было мое удивление, когда во время танцев, пройдя очень изящно, как бы подтанцовывая между танцующими через весь зал, она пошла в нашу сторону. Я поймал ее взгляд, но еще не поверил, что она направляется ко мне, но именно это и произошло. Вероятно, я был не одинок в симпатиях к веснушчатой красавице. Со мной рядом стояли старшекурсники с очень хорошими экстерьерами в отличие от меня. Когда они убедились, что она подошла ко мне, они недоуменно переглянулись и своим видом и мимикой выражали удивление. Не произнеся ни слова, она взяла меня за руку и потянула к танцующим. Было шумно, мы не разговаривали, но и без разговора было понятно, что мы не хотели бы, чтобы это закончилось. Все вокруг некрасиво

дрыгались, делая разные движения, которые назывались то ли твист, то ли, я не побоюсь этого слова, шейк. Мы же протанцевали несколько танцев как бы в обнимку, хотя танцем, который называется твист я владел вполне сносно, даже умудрялся пародировать других. Чтобы понять, что я чувствовал тогда, нужно, чтобы вам было шестнадцать и чтобы девушка вам так нравилась. Чувства, которые я испытывал тогда, свежи в памяти и сейчас. Рука на талии ощущала тепло и пластику этого красивого и податливого тела. Податливого в смысле пластики, но не в физиологическом, и не в том, в котором это понимается буквально. Спустя годы я понял, что более податливы в буквальном смысле женщины, демонстрирующие первоначально более жесткую физическую и эмоциональную реакцию на попытки ухаживания за ними. Нелепые телодвижения без определенных правил и традиций и даже без названия, которые мы по недоразумению называем танцами, оправданы только тем, что официально дают право обниматься. Но это состояние приятно только тогда, когда желание обоюдное. Мы танцевали до тех пор, пока все не занялись нелепейшим из телодвижений, которое называется Летка-енка. Мы отошли на «безопасное» место, чтобы ее не привлекли к коллективному действу. Но в этот момент ее подруги стали делать жесты, что пора собираться. Мы успели только познакомиться и обменяться телефонами. Вернее, она мне дала свой телефон, а я - телефон дежурной по общежитию, притом не нашего корпуса, и для того чтобы позвать кого-нибудь к телефону в соседний корпус, нужно было найти добровольца, который пойдет за вызываемым, и за это время телефон должен был быть занят и недоступен для других. Сейчас это трудно представить, но тогда эти добровольцы находились, но даже они не помогли Юле дозвониться до меня, поскольку после занятий я оставался в институте выполнять какие-нибудь задания по учебе, затем пешком (примерно по тому же маршруту, по которому герой поэмы Венедикта Васильевича Ерофеева «Москва–Петушки» пытался от Курского вокзала дойти до Красной площади) доходил до Курской-Товарной, где я в вечернюю смену работал грузчиком, потом успевал в метро прямо перед закрытием. В общежитие я приезжал уже поздно, и сразу ложился спать, а утром - или на 9 троллейбусе до Детского Мира, или на 25 трамвае до Трубной площади - и в институт. Мне, конечно, передавали о звонках девушки и о ее просьбе позвонить ей, но, учитывая изложенное выше, я не мог себе это позволить, ждал лучших времен, а они никак не наступали. Мне казалось, что выбор Юли в тот вечер был спонтанным и легкомысленным. Там ведь было столько интересных ребят, а она выбрала парня из общежития, к тому же ночами работающего грузчиком, только по глупости и незнанию. Я предпочитал подавлять в себе любые желания, дабы не попасть в унизительное и беспомощное положение, эти черты характера были у меня в шестнадцать, проявляются и теперь, но теперь я хоть могу объяснить положение вещей, а тогда не хотел или не мог. Родители меня очень любили, но их возможности были сильно ограничены, и я слишком рано почувствовал, что только я должен отвечать за себя и свое будущее. Но все сказанное не означает, что я комплексовал или чувствовал себя ущербным и несчастным, или завидовал

внешне более благополучным ребятам, нет, ничего подобного не было. Я четко оценивал степень своих способностей и направление, куда мне следует двигаться.

Было воскресенье. Я пошел в первый корпус смотреть фантастическую игру нашей сборной по хоккею. (А в первом корпусе пол в санузле так и не упал, но его все равно снесли за компанию). Прибежал Володя Гасперт и с волнением сказал: «К тебе пришла какая-то феерическая девушка, и ждет у нас в комнате». Пока мы шли, Володя говорил что-то про то, как он увидел ее в конце коридора, и как она совершенно не вписывалась в наш убогий интерьер. Насколько Володя был великолепным рисовальщиком, настолько он был внешне непривлекательным. При одинаковом росте с Рашидом Якуповым, примерно 1.75-1.78 см. роста, когда они становились спиной друг к другу, Рашид садился на зад Володи, притом кривая силуэта полностью сливалась. Вот такие пропорции были у Володи – очень длинное туловище и очень короткие ноги. У нас на стене была изображена фигура мужчины ростом 1.81 см с поднятой рукой в натуральную величину, а справа была изображена линейка с соотношением пропорций разных частей тела, что-то наподобие «золотого сечения» (Ле Корбюзье – модулор). Мы очень веселились, когда Володя становился рядом с этим графическим изображением, веселился и он. Но в женской красоте он понимал толк. Они с Романом иногда шли на ВДНХ знакомиться с девушками. Роман был внешне, может быть, даже симпатичнее Алена Делона. Но Володя с потрясающим упорством выбирал самую симпатичную из подруг, а Роману оставлял, что осталось. По этой причине у них ничего не получалось. Поэтому, когда говорят, что люди выбирают чаще всего похожих на себя, иначе мол не было бы равновесия в природе и все некрасивые остались бы одинокими, в случае с Володей Гаспертом не проходит. Что-то это лирическое отступление получилось очень длинным.

 Пока мы шли в наш корпус, я думал: ну вот и хорошо, теперь она увидит всю эту обстановку, то есть среду моего обитания, и все ей станет ясно, и ничего ей далее не надо будет объяснять. Я, конечно, был рад увидеть ее и пообщаться, но ежедневная борьба за существование (я с пяти лет мечтал стать архитектором), и когда два преподавателя-мерзавца дышали в спину, вначале не давали поступить в институт, а потом хотели выгнать, то в такой ситуации юношеские желания отступают, а почему они это делали, это долгая история. Я входил в комнату уже будучи готовым увидеть на ее лице какие-то оттенки разочарования, но меня ожидала совершенно другая картина – она подметала.

Мне один старик говорил: «Если ты будешь выбирать себе жену, то выбери ту, которая, входя в твое жилище, начинает наводить порядок, и держись подальше от тех, которые излучают высокомерие и только критикуют обстановку». Да, Юля подметала. Какое разочарование? Ее красивое веснушчатое лицо выражало радость от встречи, и не было ни тени разочарования. Она уже познакомилась с ребятами, которые восхищенно смотрели на нее и оживленно о чем-то

рассказывали, наверное, про архитектуру. Притом, чем меньше мы знали о ней, тем больше рассказывала, особенно юным девушкам. Она, как бы оправдываясь, сказала, что так и не смогла дозвониться до меня и не дождалась моего звонка, и у дежурной узнала адрес и приехала. Я, естественно, выразил радость по этому поводу. Ребята, один за другим, ссылаясь на наличие больших дел, удалились. Мы с Юлей остались одни в комнате, у которой было только два достоинства – вид из окна сквозь пустоты доски почета Бабушкинского района на памятник В.Мухиной «Рабочий и Колхозница» и при открытом окне - запах из пирожковой. Что касается памятника, то я никогда не понимал скульпторов, которые восхищались тем, как сделаны локоны у колхозницы, или складки ее платья, или какие-то детали у рабочего и т.д. Всегда сравнивали с работами Бурделя.  А я так и не дорос до понимания таких профессиональных тонкостей и всегда считал этот памятник композиционно несостоятельным, а по смыслу глупым. Но сейчас он мне все равно дорог, хоть уже и другой. Юля с интересом смотрела на рисунки и проекты на стенах комнаты, которые принадлежали не только нам, но и тем, которые жили в этой комнате прежде. А я смотрел на то, как она смотрит. Кто-то из ребят зашел и предложил чай и пирожки, и мы с благодарностью приняли. Она просила меня рассказать о себе, я рассказывал ей про свою деревню, про то, как я бегал в русскую школу, которая находилась в поселке в семи километрах от деревни, внизу по реке в ущелье. Притом бегал и туда и обратно, а разница в высотах составляла примерно один километр. В деревне прохладно, а в поселке – тропики. Про то, как по дороге я попивал водичку из разных родников и водопадов. И при каких обстоятельствах мой дед Исаак дал название одному из водопадов. И про то, как теперь я ночами работаю грузчиком, и по этой причине дела в институте идут не так и хорошо. Я описывал реальное положение вещей, не приукрашивая и ожидая увидеть на ее лице следы разочарования или хотя бы пробуждения, что ли. Но ее красивое лицо излучало теплоту или что-то похожее на восхищение и почему то глаза были чуть-чуть влажные, или мне так казалось. Как выяснилось, Юля была старше меня на два года даже сочиненного мною возраста. Она была мастером спорта по художественной гимнастике и студенткой художественно-театрального училища. «Вы не подумаете плохо, если я прилягу на Вашу кровать, у меня ноги устали после изнурительной тренировки», - спросила она. Я ответил, что думать о ней плохо невозможно, что я буду рад, если она это сделает. Над моей кроватью, на потолке была прикреплена картонная шахматная доска, Юля поинтересовалась смысловым содержанием этого. Я ответил, что иногда я играю в шахматы вслепую. Она легла на бок и облокотила голову на руку, согнутую в локте, и попросила меня присесть рядом, показав рукой на место и сказала: «Я надеюсь, мой поступок не будет истолкован превратно. Я присел, взял ее за руку и сказал, то никоим образом не будет. Да и достаточно было взглянуть на нее, чтобы все дурные толкования улетучились, во всяком случае в данной обстановке. – «Вот видите,- продолжала она,- то что Вы бегали в школу в ущелье, как здорово отразилось на Вашем спортивном сложении. Вы не обидитесь, если я Вас кое о чем попрошу?»  «Нет, не обижусь,

пожалуйста, просите», – ответил я. «Но у меня не одна просьба, а несколько. Вы, правда, не обидитесь?» - продолжала она. Я сказал, что не обижусь. «Поднимитесь, пожалуйста, вон на ту табуретку». Табуретка стояла в центре комнаты. Я безропотно выполнил ее просьбу. «И, если можно, обнажите, пожалуйста, свой торс, Вы правда не обижаетесь на меня?» - продолжала она. Я, не отвечая, обнажил свой торс и принял позу Дарифора или Диадумена (эти скульптуры стояли, а может и теперь стоят в вестибюле архитектурного института). Я не очень сопротивлялся и с ироничной улыбкой выполнял все ее просьбы. Юля восхищено смотрела некоторое время, а потом ее взгляд упал на мандолину, которая висела на стене у моей кровати. «А Вы играете на этом инструменте?» - спросила она. «Чуть-чуть» - ответил я. Поиграйте, пожалуйста, мне что-нибудь. Я только хотел спрыгнуть с табуретки, чтобы взять мандолину, как она остановила меня жестом и подала сама, и тут же приняла первоначальную позу на кровати, а я остался стоять на табуретке, с голым торсом, но зато теперь уже с мандолиной. Я только занес медиатор, тихо и протяжно начал «выводить» «Полонез Огинского», как за дверью раздался хохот толпы, а затем топот убегающей по коридору целой роты. Спрыгнув с табуретки и открыв дверь, я увидел наших «гордых» убегающих среднеазиатских «друзей», так называемых «целевиков», которые сдавали у себя на родине экзамены и без конкурса поступали в институт, и к ним относились не очень требовательно, наверное, была такая установка. Их интеллектуальный уровень был не намного выше, чем у теперешних приезжих их соотечественников, но гонору было намного больше.

Они тихо собрались у нашей двери, чтобы услышать необычные для них звуки и долго вслушивались в тишину, но когда после долгой-долгой тишины вдруг услышали протяжный звук мандолины, то не выдержали. Если бы хоть они знали бессмертное произведение Огинского – может быть хохот был бы не настолько пошлым, но они кроме «на домбре звенит Джамбул доброй дедовской рукой» ничего и не знали. В этой ситуации для меня оскорбительным было то, что я, набрав на два балла выше конкурсного для школьников без стажа, вначале не был принят в институт, и я был уверен, да и сейчас уверен - по национальному признаку, а позже, только 18 сентября после жалобы в Министерство был принят без стипендии и даже вначале без общежития, а эти невежды, без конкурса и со всеми удобствами, смеют безнаказанно оскорбить меня. И самое обидное было то, что по своим физическим возможностям я мог бы наказать один всю эту группу, но я не мог себе это позволить, поскольку "висел на волоске". Поэтому, когда говорят, что в СССР все были равны, не верьте! Некоторые были равнее. И это была полностью уродливая политика государства. Зачем в этих республиках нужно было строить столько оперных театров, консерваторий, различных высших учебных заведений и НИИ? Нужно было развивать национальные традиции в образовании, в искусствах и в производстве. В итоге - все старое они забыли, а новое так и не приняли.

Оказывается, мои ребята несколько раз прогоняли их от нашей двери, но это еще больше возбуждало их любопытство. Мне было ужасно стыдно перед девушкой, ведь в первые мгновенья мы с ней подумали, что это мои ребята, которые так доброжелательно и культурно с ней общались, но потом все прояснилось, но осадок остался. Я проводил Юлю до метро ВДНХ и обещал, что я обязательно сам позвоню ей, когда мне буде полегче. Вскоре я получил «повышение» по бизнесу (как бы сейчас выразились) и мне стало чуть легче. В бригаде грузчиков было человек десять, они были все разные и пришли они на Курскую-товарную разными дорогами. Бригадира – бугра, который был непререкаемым авторитетом, звали Игнатом. Громадный брюнет с длинными волосами, сухощавый с татуировками, с лютым нравом по своему усмотрению избивал своих коллег и никто не вмешивался -  избиваемые терпеливо переносили удары. Ко мне он относился хорошо и никогда не делал никаких замечаний, наоборот, пытался мне помочь. Чем мог.

Однажды, я не помню за что, он стал избивать одного из двоих друзей, бывших музыкантов. Избиваемый после каждого жестокого удара повторял: «Что я тебе сделал?», его друг робко со слезами пытался каким-то образом прервать избиение, и бригадир (бугор) стал избивать обоих. Все молча смотрели на это жестокое зрелище. Я не смог, я попытался остановить Игната, и тот рукой отстранил меня со словами: «Отойди, студент». Я попытку повторил более решительно. Тогда Игнат меня толкнул, повторяя те же слова. После третьей попытки он меня ударил и завязалась драка, окровавленные музыканты отошли к другим и молча смотрели. Я чувствовал, что я могу одолеть его, но мне не очень хотелось, я бы прекратил, если бы он успокоился, но он и не собирался, и, когда я почувствовал, что у меня из носа хлещет кровь на мою одежду, я потерял контроль над собою и взялся за «бугра» по-настоящему. Надо сказать, что я всегда предпочитал участвовать, чем смотреть на эту отвратительную для человека картину со стороны. Драка длилась до тех пор, пока он не упал без сил, попало и мне, но я еще мог продолжать. Это было ужасно неприятно и мне было его все равно жалко, ведь мне он ничего плохого не делал. На следующий день Игната уже не было, он исчез в неизвестном направлении. Грузчики благодарили меня за избавление их от тирании и создали для меня более благоприятные условия: я мог опоздать, мог уйти раньше, а иногда - мог вообще не приходить. Это длилось месяца два, потом началась долгая практика на стройке в управление «Бюрообинстрой», которое расшифровывалось как «Бюро обслуживания иностранцев».

Для студентов МАРХИ эта практика была очень полезной, семь месяцев работы по реконструкции или строительству в основном посольств. Начинали разнорабочими и постепенно переходили работать по различным строительным профессиям. Я не знаю, есть ли сейчас такая практика в МАРХИ, думаю, вряд ли. К этому времени я уже стал получать стипендию и по-моему нам еще что-то платили за работу. Угроза исключения меня из института миновала и жить стало

лучше, жить стало веселее. По воскресеньям мы могли позволить себе «шикарно» пообедать в столовой гостиницы «Золотой колос» копеек эдак на 60-70 и обязательно брали очень дорогое второе блюдо – котлеты с косточкой стоимостью, если память мне не изменяет, 36 копеек. Это были времена, когда у метро ВДНХ строили аллею Космонавтов со 108 метровой взмывающей ввысь ракетой из титана (кстати, у меня была фотография верхом на этой ракете, когда она еще лежала на земле), и в это же время возводилась Останкинская башня. Одним из авторов комплекса у метро был профессор МАРХИ Барщ. Рассматривая как-то проект кинотеатра одного студента, который назвал свой кинотеатр «Венера», Барщ сказал: «Да, есть в этом что-то венерическое». В свободное время, но это бывало крайне редко, мы прогуливались, шли по Ярославской улице мимо Алексеевского кладбища и церкви, доходили до улицы террориста Кибальчича, шли по ней до проспекта Мира и по проспекту шли по правой стороне до дома 182, где в кафетерии за 10 копеек пили замечательный молочный коктейль с мороженым.

Мы любовались Миллионным мостом, гуляли по берегу Яузы, шли туда мимо клуба в доме 186, где иногда смотрели разные фильмы. Обходили все окрестности и естественно всю территорию ВДНХ. Однажды, прогуливаясь за аллеей Космонавтов, нас с Рашидом Якуповым сквозь щели в заборе заинтересовал дом за зеленым забором, похожий на дачное строение с благоустроенной территорией. Мы долго гадали, что это может быть.  К нам подошел внушительного вида товарищ, попросил нас уйти и больше не любопытствовать. Спустя годы В.С. Андреев - народный архитектор СССР -  показал мне проект этого дома и сказал, что этот дом принадлежит С.П.Королеву. Зимой вечером, а иногда и ночью мы ходили на стадион им. Мягкова на Ярославской улице кататься на коньках. На территории, где теперь располагается гостиница «Космос», была деревня или часть бывшей деревни.

 Вот так мы жили в замечательном Алексеевском студгородке, пока пол не упал в санузле. А почему замечательном, не знаю. Человеку свойственно часто идеализировать прошлое, в сущности ничего хорошего, кроме молодости, может быть, там и не было, а разве этого мало? Мы все разъехались по разным общежитиям, но тогда я не думал, что еще вернусь в этот родной для меня район.